Вернуться на сайт

 

Дэн Миллмэн

 

Мистическое путешествие Мирного Воина

Посвящаю своей жене Джой,

за ее руководство и поддержку,

и моим дочерям Холлы, Сьерра и Чина,

которые напоминают мне о важных вещах

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Что, если вы спите

и видите сон, в котором попадаете на небеса

и там срываете странный и прекрасный цветок?

Что, если, проснувшись, вы держите этот цветок в руке?

Что тогда?

Сэмюэл Тэйлор Колридж

Моя первая книга, «Путь Мирного Воина», посвящена со­бытиям, которые открыли мне глаза и сердце и расшири­ли мои взгляды на жизнь. Те, кто читал эту книгу, вспомнят, что в 1968 году, после периода обучения и подготовки у Сократа — старого «воина заправочной станции», ставшего моим учителем, — мы расстались на восемь лет, в течение которых мне предстояло усваивать преподанное учение в повседневной жизни и готовиться к окончательному испытанию, о котором я рассказал в конце той книги.

«Мистическое путешествие Мирного Воина» является в определенном смысле продолжением первой книги, однако, в отличие от большинства продолжений, она начинается не с конца предыдущей, но описывает определенный период в пре­делах первой книги — тот самый промежуток времени, когда Сократ отослал меня и во время которого я путешествовал по миру и прошел свое посвящение в Путь Мирного Воина.

Я немного упоминал об этом периоде в «Пути Мирного Воина», однако решил не раскрывать полное содержание тех событий, пока сам не разберусь в важности происшедшего.

Я называю эту часть своей жизни «потерянными годами», потому что она началась с внутренней борьбы и разрушенных мечтаний; это было время полной потери ориентации и иллю­зий, что заставило меня предпринять путешествие с целью вновь найти себя и обрести новое видение, цель и веру, подоб­ные тем, к которым мне помог прийти Сократ и которые я затем потерял.

Книга, которую вы держите в руках, описывает первые ша­ги этого путешествия. Оно началось в 1973 году — мне тогда было двадцать шесть лет. Я действительно путешествовал по всему миру, сталкивался с необычными событиями и примеча­тельными людьми, но в своем повествовании я смешиваю ре­альные факты и свое воображение, сплетая подлинные случаи своей жизни в ткань, простирающуюся по различным уровням реальности.

Представляя мистическое учение в форме повести, я наде­юсь вдохнуть новую жизнь в древнюю мудрость и напомнить читателям, что любое путешествие мистично, а вся наша жизнь — путешествие.

Дэн Миллмэн, Сан-Рафаэль, Калифорния, зима 1991 года

 

ПРОЛОГ

СОВЕТ СОКРАТА

Свободная воля не означает, что мы сами определяем обс­тоятельства;

свободная воля представляет собой только возможность выбора того, что ты хочешь сделать в данный момент.

«A Cource in Miracles»*

Поздними ночами, на старой станции техобслуживания в Техако, во время практических занятий, которые были чрезвычайно разнообразными — от медитаций до чистки туа­лета, от глубокого самомассажа до замены свечей зажигания, — Сократ частенько упоминал о разных людях и местах, кото­рые мне предстояло когда-нибудь посетить в целях «дальней­шего обучения».

Однажды он заговорил о женщин е-шамане1**, живущей на Гавайях. В другой раз он упомянул о специальной школе для воинов, скрытой где-то в Японии. Кроме того, он рассказывал

* Самая знаменитая ченнелинговая книга в мире («Курс Чудес», или «Курс в чудесах», или, может быть, «Путь среди чудес»), а также широко распространенное во всем мире духовное течение, основывающееся на практиках, описанных в этой книге. Прим. ред.

** Шаман использует магические приемы, чтобы лечить людей, обнаруживать потерянные или спрятанные вещи, предсказывать будущее и управлять событиями, влияющими на человеческую жизнь. В состоянии транса шаманы способны связываться с духами природы и другими невидимыми союзниками и врагами. — Прим. Автора

 

о священной книге в пустыне, открывающей предназначение жизни каждого человека.

Все это, разумеется, меня крайне интриговало, но, когда я просил его подробнее рассказать об этом, он обычно менял те­му разговора, так что у меня никогда не было полной уверен­ности в том, что эти женщина, школа и книга действительно существуют.

В 1968 году, перед тем как отослать меня, Сократ вновь заговорил о женщине-шамане.

— Около года назад я написал ей письмо и упомянул о тебе, — сказал он. — От нее пришел ответ, в котором говорит­ся, что она не против поработать с тобой. Это большая честь, — добавил он и посоветовал найти ее, когда я почувствую, что наступило подходящее время.

— Где же мне ее искать? — спросил я.

— Она написала свое письмо на бланке какого-то банка.

Какого именно? — переспросил я.

— Не помню. Мне кажется, какой-то банк Гонолулу.

— Можно увидеть это письмо?

— У меня его уже нет.

— А как ее зовут? — раздраженно спросил я.

—У нее несколько имен. Яне знаю, каким из них она поль­зуется сейчас.

— Ну а как она выглядит?

— Трудно сказать. Я не видел ее уже много лет.

Сократ! Да как же мне ее найти?! Отмахнувшись, он произнес:

— Я уже говорил тебе, Дэнни, — я тебе помогаю, но не облегчаю твои задачи. Если ты не сможешь ее найти, значит, ты еще не готов.

Я глубоко вздохнул и посчитал до десяти.

—Хорошо, а что насчет других людей и мест, о которых ты рассказывал?

Сократ пристально посмотрел на меня.

— Я что, похож на агента бюро путешествий? Держи нос по ветру и доверяй своим инстинктам. Сначала найди ее, а по­том события приведут тебя к следующему шагу.

Возвращаясь домой в тишине раннего утра, я обдумывал то, что сказал мне Сократ, — и то, чего он мне не рассказал. Сократ говорил, что, если вдруг я «окажусь где-то рядом», я могу захотеть связаться с этой безымянной женщиной без ад­реса, которая все еще может работать в каком-то банке в Гоно­лулу; с другой стороны, она может там уже и не работать. Если я найду ее, она может согласиться научить меня чему-то или захотеть направить меня к другим людям, в другие места, о которых упоминал Сократ.

Вечером, когда я ложился спать, какая-то часть меня стре­милась поехать в аэропорт и сесть на ближайший самолет, нап­равляющийся в Гонолулу, однако более настоятельные пробле­мы требовали моего присутствия здесь: мне предстояло в пос­ледний раз выступить на Национальном чемпионате по гим­настике среди студентов колледжей, потом — окончить колледж и жениться. Вряд ли это было подходящим временем для того, чтобы в спешке нестись на Гавайи. Так я и заснул — на целых пять лет. А проснувшись, я обнаружил, что, несмотря на все свое обучение у Сократа и духовное совершенствова­ние, я все еще не был готов к тому, с чем придется столкнуться в будущем. Я выскочил из раскаленной сковороды уроков Сократа — и оказался в открытом огне повседневной жизни.

 

Книга первая

 

 

По зову духа

Вот что важно:

быть готовым в любой момент пожертвовать тем,

кто ты есть,

во имя того, кем ты можешь стать.

Шарль Дюбуа

Глава 1

Прочь из огня

 

Просветление представляет собой не только

 созерцание сияющих форм и образов.

Просветление — способность видеть во тьме.

Это трудно, и поэтому менее популярно

Карл Юнг

 

В ночь своей свадьбы я плакал. Я очень ясно помню тот день: мы с Линдой обвенчались в Беркли, в год моего выпуска. Беспричинно подавленный, я проснулся до рассвета, высколь­знул из смятой постели и вышел на воздух — мир еще был покрыт ночной тьмой. Я прикрыл стеклянную дверь террасы, чтобы не разбудить спящую жену, и почувствовал, как в моей груди рождаются рыдания. Плакал я очень долго, хоть и не по­нимал почему.

«Почему мне настоль ко грустно? Ведь я должен быть счас­тлив!» — спрашивал я себя. Единственным ответом было ка­кое-то глубокое интуитивное беспокойство, ощущение того, что я упустил нечто очень важное, что что-то ускользнуло из моей жизни. Это чувство мрачной тенью нависло над всей моей семейной жизнью.

Вместе с учебой в колледже закончились успехи и победы, которых я добился как гимнаст-чемпион. Мне пришлось прис­посабливаться к резко наступившему затишью. Мы с Линдой переехали в Лос-Анджелес, и тогда я впервые столкнулся с обя­занностями реальной жизни. У меня было блестящее прошлое, диплом колледжа и беременная жена. Пришло время искать работу.

После непродолжительных попыток стать страховым агентом, каскадером в Голливуде и писателем, мне удалось най­ти достаточно стабильную должность тренера гимнастики в Стэнфордском университете.

Несмотря на вполне благосклонную судьбу и рождение го­рячо любимой дочери Холли, меня не переставали терзать ост­рые приступы ощущения того, что я упустил что-то предельно важное. Я не мог и не пытался объяснить это чувство Линде и очень скучал по наставлениям Сократа, так что просто оттал­кивал от себя все свои сомнения и старательно исполнял роли «мужа» и «отца», хотя они казались мне чем-то вроде работы, к которой никак не удается привыкнуть, подобными плохо скроенному костюму.

Прошло четыре года. На фоне моего крошечного мира университетских политических склок, профессионального чес­толюбия и семейных обязанностей прошли война во Вьетнаме, высадка астронавтов на Луну и Уотергейтский скандал.

Во время учебы в колледже жизнь казалась мне очень простой: занятия, тренировки, развлечения, отдых и приятный флирт — я прекрасно разбирался в правилах такой игры. Но сейчас правила изменились: экзамены принимала сама повсед­невная жизнь, и обмануть этого преподавателя не могла ника­кая хитрость. Я мог обманывать лишь самого себя, что и про­должал делать с непоколебимым упорством.

Заставив себя сосредочиться на образах беленького забор­чика вокруг дома и двух машин в гараже, я продолжал отри­цать свои путаные внутренние стремления и пытался наладить свои отношения с обычным миром. В конце концов, Линда об­ладала множеством достоинств, и с моей стороны было бы просто глупо отбрасывать все это. И у меня была дочь, о кото­рой нужно было заботиться.

По мере того как мои укрепления в «реальном мире» зат­вердевали, словно цементные стены, воспоминания об уроках и учении Сократа стали выцветать, какностальгические фотографии в старом альбоме, превратились в смутные образы иных времен и иного мира, в мечтания далекого прошлого. С каж­дым годом слова Сократа о гавайской женщине, школе в Японии и книге, скрытой в пустыне, казались мне все менее реальными, пока я не забыл о них окончательно.

Я оставил Стэнфорд и начал работать в колледже Оберлин в Огайо, надеясь, что эта перемена сможет укрепить мои отно­шения с Линдой, однако в новой обстановке разница наших интересов проявилась еще сильнее: Линда любила готовить и обожала мясо, а я был приверженцем вегетарианской кухни. Ей нравилась красивая мебель, а я придерживался простоты Дзэн и довольствовался матрасом, брошенным на пол. Она была очень общительной; я же предпочитал трудиться. Она была ти­пичной американской женой, а я казался ее друзьям чудаком-метафизиком и склонялся к одиночеству. Линде было очень легко жить в этом обычном мире, отталкивающем меня, хотя я завидовал тому комфорту, который она испытывает от такой жизни.

Линда тоже ощущала мою неудовлетворенность, и ее разд­ражение возрастало. В течение этого года я понял, что моя лич­ная жизнь стала жалкой, а семейная разрушается у меня на гла­зах. Я уже не мог не замечать этого.

Раньше я считал, что обучение у Сократа сделает мою жизнь более счастливой, но она, казалось, лишь ухудшалась. Бесконечные приливы и отливы работы, семейного быта, засе­даний кафедры и личных проблем смыли из моей памяти прак­тически все, чему когда-то учил меня Сократ.

Несмотря на напоминание о том, что «воин, подобно ре­бенку, полностью 'открыт», я жил в своем собственном защи­щенном мирке. Я был убежден, что никто, даже Линда, не знает и не понимает меня. Я испытывал острое одиночество — и не мог найти взаимопонимания даже наедине с собой.

Хотя Сократ учил меня «отпустить свой разум и жить в текущем мгновении», мой ум был исполнен гнева, чувства ви­ны, обиды и беспокойства.

Заразительный смех Сократа, который когда-то часто звучал во мне, подобно хрустальному колокольчику, превра­тился в приглушенное эхо, отдаленные воспоминания.

Я был настолько подавлен и выбит из колеи хроническим стрессом, что у меня оставалось совсем немного времени и энергии для дочери. Я продолжал нагружать себя различными делами и обязанностями, потеряв всякое чувство меры и ува­жение к себе. Хуже всего было то, что я лишился нити предназ­начения своей жизни, глубинного смысла своего существова­ния.

Я наблюдал за самим собой в зеркале своих отношений с людьми, и то, что я видел, меня совсем не радовало. Я всегда был центром своего собственного мира и никогда не учился уделять внимание другим, хотя привык к вниманию окружаю­щих. Я то ли не хотел, то ли не был способен жертвовать собс­твенными целями и ценностями во имя Линды и Холли или кого бы то ни было еще.

Обеспокоенный ясным осознанием того, что я являюсь са­мым эгоистичным человеком из всех, кого знаю, я все сильнее погружался в этот разрушительный образ самого себя. Благода­ря прошлым спортивным тренировкам и победам, я все еще представлял себя рыцарем в сияющих доспехах, но теперь мои латы полностью проржавели, а самооценка опустилась в без­донные глубины.

Сократ говорил: «Поступай соответственно тому, чему учишь других, и учи только тому, что сам воплотил в жизнь». Притворяясь ярким, даже мудрым учителем, я ощущал себя шарлатаном и шутом. И чем дальше, тем острей и болезненней становилось это чувство.

Чувствуя себя неудачником, я целиком окунулся в тренер­скую работу, позволившую мне вновь иногда испытывать ощу­щение успеха и забывать о проблемах личных отношений — о том, что настоятельнее всего требовало моего внимания.

Мы с Линдой все больше отдалялись. Она нашла свою соб­ственную интересную компанию, а я полностью ушел в себя пока слабеющая нить, связывающая нас, не разорвалась окон­чательно. Мы решили разойтись.

Я уехал холодным мартовскимугром. Снег таял и превра­щался в грязь, когда я загрузил в грузовик своего приятеля нес­колько коробок и отправился искать себе какое-нибудь жилье. Разум твердил, что это было правильное решение, но мое тело говорило на собственном языке: меня постоянно мучили спаз­мы в животе, которые вскоре перешли в мышечные судороги. В то время любая моя царапина мгновенно превращалась в гнойный нарыв.

В течение нескольких недель я по инерции продолжал вес­ти привычный образ жизни, и ежедневно ходил на работу. Но моя личность и весь тот образ жизни, который я когда-то рисо­вал в воображении, были разрушены. Подавленный и жалкий, я не знал, что мне делать дальше.

Однажды, когда я открыл свой почтовый ящик на кафедре физической подготовки, одно из писем выскользнуло у меня из рук и упало на пол. Я наклонился за ним и замер, когда мои глаза остановились на объявлении: «Все преподаватели пригла­шаются к участию в конкурсе «Путешествие», целью которого является культурный обмен в области профессиональных ин­тересов».

Внезапно у меня в животе возникло ощущение знака судь­бы. Я знал, что подам заявку на этот конкурс, и почему-то был уже уверен, что получу бесплатную путевку.

Две недели спустя я открыл тот же ящик и обнаружил в нем письмо от конкурсного комитета, разорвал конверт и про­чел: «Исполнительный Комитет Совета Попечителей счастлив уведомить Вас о том, что в рамках конкурса «Путешествие» Вы получаете две тысячи долларов, предназначенные для путешес­твий и исследований, связанных с Вашей академической дея­тельностью. Поездка должна быть предпринята летом 1973 го­да и, по вашему желанию, может быть продлена на шесть меся­цев, которые будут рассматриваться как оплачиваемый от­пуск...»

Дверь открылась —у меня снова появилась цель.

Но куда же мне отправиться? Ответ возник во время урока йоги — я записался на эти занятия, пытаясь вернуть равновесие и покой своему телу. Дыхательные и медитативные упражне­ния напомнили мне те техники, которым меня обучал Джозеф, один из старых учеников Сократа, владелец небольшого кафе в Беркли. Как я скучал по его пушистой бороде и мягкой улыб­ке!

Когда-то Джозеф ездил в Индию и очень положительно отзывался о том, чему там научился. Я читал множество книг об индийских святых, мудрецах и гуру, о философии и метафи­зике йоги. Ну конечно же, именно в Индии я смогу найти тай­ные знания и практики, которые принесут мне свободу — или, по крайней мере, вернут к нормальному существованию.

Решено, я отправлюсь в Индию! Выбор определился. Я по­еду налегке — небольшой рюкзак и авиабилет, ничего больше. Я изучил карты этой страны, прочитал еще несколько книг о ней, получил паспорт и визу.

Когда все было готово, я сообщил новость Линде, пообе­щав, что постараюсь прислать Холли несколько открыток, но, вполне возможно, могу надолго исчезнуть.

Она ответила, что в этом не будет ничего удивительного.

Теплым весенним утром, перед самым окончанием учеб­ного года, я сидел на лужайке рядом с четырехлетней Холли, тщетно пытаясь объяснить ей свое решение.

— Доченька, мне нужно будет на какое-то время уехать.

— А куда ты едешь?

— В Индию.

— Там слоны?

—Да.

— Давай поедем вместе: я, ты и мама.

— Обязательно, но только в другой раз. Когда-нибудь мы будем путешествовать вместе, только ты и я, хорошо?

— Хорошо. — Она помолчала. — А где Индия?

— Там. — Я показал рукой.

— А тебя долго не будет?

— Да, Холли, — честно ответил я. — Но где бы я ни был, я всегда буду любить и вспоминать тебя. А ты будешь меня вспо­минать?

—Да. Тебе очень нужно ехать, папочка? — Этот вопрос я и

сам постоянно задавал себе.

— Очень.

— Почему?

Я пытался найти верные слова.

— Есть вещи, которые ты поймешь, когда вырастешь. Но мне действительно нужно уехать, хотя я буду ужасно скучать по тебе, пока не вернусь.

Когда мы с Линдой решили разойтись и я собирал вещи, Холли обхватила мою ногу и не пускала меня, заливаясь слеза­ми: «Не уезжай, папочка! Ну пожалуйста! Не уезжай!» Мягко, но решительно освободившись от ее ручонок, я обнял ее, пыта­ясь удержаться от слез. Тот отъезд был для меня одним из тя­желейших в жизни испытаний.

Теперь, когда я сказал Холли, что уезжаю, она не расплака­лась и не умоляла меня остаться. Она просто уставилась на тра­ву прямо перед собой, и это было еще хуже, потому что я чувс­твовал, что происходит у нее внутри: она прощалась со мной.

Учебный год закончился через неделю. После натянутого прощания с Линдой я обнял Свою дочурку и вышел. Хлопнула дверь такси. Когда машина тронулась, я обернулся назад, чтобы в последний раз увидеть, как мой дом и весь привычный мир становятся все меньше, пока в стекле не осталось только мое отражение. Испытывая смесь глубокого сожаления и острого предвкушения нового, я повернулся к водителю: «Аэропорт

Хопкинс».

Впереди у меня было все лето, а затем еще шесть месяцев оплаченного отпуска — в сумме, целых девять месяцев — для поисков и постижения того, что мне встретится.

 

Вернуться на сайт